Введение в самопознание

А. Шевцов Введение в самопознание, СПб.: Тропа Троянова; 2004. – 856 с. – (серия Школа самопознания) Раздел III. Этнография: с. 521-554

Мазыки

Автор Шевцов А.А.
30.07.2006 г.
Давая этому разделу название Этнография, я не очень точен. Из-за такого названия может сложиться впечатление, что дальше последует такой же подробный разбор различных этнографических источников, посвященных самопознанию. На самом деле таких источников нет. Во всяком случае, мне они неизвестны. Более того, понятие «Самопознание» даже не входит в вопросники, по которым ведутся этнографические сборы. Ни Самопознание, ни близкие к нему понятия не являются предметом изучения академической этнографии. Единственные этнографические материалы, которыми я располагаю, были собраны мною самим во время моих собственных этнографических или, точнее, этнопсихологических экспедиций. Причем, полупрофессиональных. Просто я, как историк по образованию, изучал историю своего родного края и собирал народные промыслы и ремесла.

Ранней весной 1985 года во время одной из поездок я оказался в деревне, из которой был родом. Это деревня Фефелово Савинского района Ивановской области. И там моя старая знакомая, соседка тетя Шура — Александра Егоровна Морозова — рассказала мне про Доку, который жил в соседней деревне. Доками на Руси называли знатоков какого-то дела. Но иногда вообще людей умных, знающих и даже способных на чудеса.

Надеясь на то, что этот Дока может знать какое-то неожиданное ремесло, я упросил тетю Шуру познакомить меня с ним.

И действительно, этот Дока знал совершенно неожиданное ремесло. Этнографы классифицировали бы его как колдуна. Но сам он называл себя Мазыком.

Мазыки было другим именем, точнее, самоназванием офеней — торговцев вразнос с лотков, много веков торговавших по всей Руси и дальше. Деревня, где жил Дока, — имени его я не называю, так он просил, — стояла на самой окраине офеньского мира, который простирался от Савина и Южи в теперешней Ивановской области и до Коврова и Суздаля во Владимирской. Когда-то все это было единой Владимирской губернией, являющейся сердцем русского Верхневолжья.

Несмотря на то, что самоназвание мазыки, масыги в словарях офеньского языка означает всего лишь производное от Мас, Масыга — то есть «я сам», — и ощущается общим для всех офеней, старики, с которыми я познакомился в те мои экспедиции, видели за этим словом особый смысл. Они явно выделяли себя из общей массы офеней и считали не просто коробейниками, а потомками «скоморохов-музыков», пришедших в офеньский мирок и поселившихся здесь в самом конце XVII века. Связь Масыгов-Мазыков с Музыками, вероятней всего, является случайной и должна быть названа «народной этимологией», то есть приписыванием происхождения слову по внешнему созвучию. Но они ее держались.

Мои предки — и дед Владимир Харлампиевич Комаров, и бабушка Екатерина Ильинична Богомолова — тоже принадлежали к их числу, поэтому Дока и принял меня. Принял и в том смысле, что вообще впустил в свой дом, и в том, что стал считать своим учеником.

Этнографы знают, как сложна для изучения тема народного колдовства. Единственное, в чем более или менее продвинулись собиратели, — это народные заговоры и бытовая магия, сохранившаяся на уровне бытовых примет и обычаев. Материалов по колдовству чрезвычайно мало, а уж таких, что были собраны у живых колдунов, и вообще почти нет. После первой же встречи с Докой я неделю просидел в Научной библиотеке, подымая все такие материалы, а когда прочитал их, то понял, как мне повезло. Поэтому, когда Дока, или, как я привык его называть, Степаныч, дал мне понять, что дальше будет мне рассказывать о своей хитрой науке, только если я захочу ей обучаться, я мгновенно согласился. Так что мои сборы были, по сути, ученичеством.

Первое время ученый во мне все пытался взять верх и над учеником, и даже над самим учителем, и я все порывался заставить Степаныча рассказывать свою науку так, как мне это представлялось правильным. Условно говоря, так, как я бы хотел это записать в книгу по образу и подобию тех этнографических сочинений, по которым обучался. Это не только не прошло, но мне даже было запрещено вести записи. Как объясняли мои учителя, а Степаныч ввел меня в свой круг, времени нет! У них действительно не было времени на мои наукообразные игрушки. Степаныч ушел из жизни зимой того же года, и я проучился у него меньше года.

А записи свои мне приходилось делать либо в поезде, которым я возвращался домой„ либо еще позже, если в поезде я сваливался от усталости и засыпал. Таким образом, являясь обладателем огромного архива этнографических, в сущности, знаний о русском колдовстве, я не имею ни одной записи, оформленной в соответствии со строгими научными требованиями. К тому же все старики, учившие меня, однозначно выставляли условием ученичества запрет называть их подлинные имена. Я это обещал и ощущаю себя обязанным блюсти этот договор.

В итоге я оказался перед выбором: с одной стороны, я очень хотел сохранить для русской культуры все то, что мне удалось узнать у Мазыков, а с другой — мой рассказ не выдерживал бы требований научности. Иными словами, мои материалы было невозможно опубликовать научно, а публиковать их как очередную книгу тайных откровений я не хотел. Я слишком люблю и уважаю своих старых учителей, чтобы позволить хоть какое-то сомнение или неуважение к ним.

Видя это, я задумался о том, как же мне решить эту задачу, и нашел такой выход. Я решил отказаться от идеи публиковать материалы как этнографические. Но зато я получил психологическое образование и стал изучать их с точки зрения психологии. Этнография, как это следует из ее названия, наука описательная, точнее, описывающая. Описывающая этносы, то есть народы. Это так просто — всего лишь записывать то, что наблюдаешь, что обретает научную ценность лишь в том случае, если описания сделаны очень строго. Иначе говоря, из-за сложностей описательного метода, этнография оказывается очень сложной наукой.

Психология в этом смысле проще. Для психологии, в общем-то, совершенно не важно, как качественно сделана исходная запись, точнее, исходное описание какого-либо психологического состояния или механизма. Если описывается нечто действительное, оно существует независимо от качества оформления записей, но тогда его можно воспроизвести и изучить уже в строгих лабораторных условиях.

Такой подход позволял мне рассматривать мои собственные записки и воспоминания лишь как предположения о наличии в природе неких психических явлений. Ориентируясь на них как на приблизительно поставленные цели, я мог реконструировать эти явления в экспериментах и проверять, действительно ли подобные явления существуют. А если существуют, то как они могут быть объяснены.

Эту работу я вел десять лет, создав для этого экспериментальную этнопсихологическую лабораторию при Учебном центре русской народной культуры, который изначально существовал в Иваново, потом был переведен нами в Ярославль, а сейчас уже разросся на несколько отделений по всей России.

Материалы нашей работы частично опубликованы, но гораздо доступнее многочисленные видеопленки записей наших семинаров. Каким-то образом они разошлись по всей стране и уже давно попали за рубеж. Впрочем, это сейчас не имеет для меня особого значения, потому что время реконструкций и экспериментирования закончилось и пришло время обобщений и поиска объяснений. Именно это я и начинаю в следующих за «Введением в Самопознание» книгах.

В этой же я решил ограничиться всего лишь несколькими зарисовками, сделанными по памяти. Просто картинки моего общения с дедами на тему самопознания, особенно врезавшиеся в мое сознание. И ничего больше. Собственно говоря, публикуя эти материалы в разделе Этнография я преследую одну простую цель — показать, что мазыки, у которых я учился, прямо и определенно интересовались и занимались самопознанием. И при этом еще и осмысляли то, что знали. Все. Никакой науки. Во Введении мне все равно не показать, насколько их знания и понимание были глубокими.

Итак, с 1985 по 1991 год я изучал хитрое ремесло, переходя от старика к старику, пока не умер последний из учителей. Я не намерен рассказывать о Хитрой науке как о колдовстве. Меня действительно гораздо больше интересует психологическая часть их знаний. Именно она привела меня однажды к убеждению, что мир устроен не совсем так, как я привык понимать. И это чем-то важнее колдовства и многого другого.

В этой книге я могу сказать определенно: их психология была наукой самопознания и ничем другим. И я считаю их школу самой совершенной из тех, что я знаю. Я говорю это уверенно, потому что это была школа прикладная. Если ты хочешь сделать чудо, твои знания должны быть безупречны. Ведь они все время проверяются делом.

Так что, с одной стороны, я исхожу в своих психологических построениях из того, что самые неожиданные для академической науки положения Хитрого ремесла должны работать, иначе Колдун потеряет свой хлеб. А с другой стороны, поскольку настоящее колдовство работает, даже если для этого нет объяснений, их надо искать, и они найдутся. Просто закрывая глаза на все, что не укладывалось в научные схемы, наука упустила очень большую часть уже существовавших в народе знаний о действительности. И эта потеря может оказаться невосполнимой, если мы и дальше будем жить ради места в обществе, а не ради истины.

И могу заявить: изрядная часть того, что мне казалось в начале обучения чудесами, на поверку оказывалась лишь утонченным знанием и владением прикладной психологией. Причем, гораздо более естественной и материалистической, чем современный идеалистический материализм, да простится мне такое выражение.

Передо мной стоит непростая задача. В разделе «Этнография самопознания» стоило бы рассказать о том, что представляло из себя мазыкское самопознание, как говорится, систематично и ничего не пропустив. Однако объем материалов, которые я могу опубликовать, так велик, что он никак не уместится во Введении.

Иными словами, я намерен посвятить самопознанию у Мазыков несколько следующих книг, в которых и изложу всю их школу в той последовательности, в какой, на мой взгляд, разворачивались ее шаги. Вот почему я пока предлагаю вам вместо наукообразных исследований лишь легкие зарисовки русского деревенского быта из собственной памяти.

Шевцов А.А.

Тэги: 

Степаныч. Мозоха

Автор Шевцов А.А.
30.07.2006 г.

Как сейчас помню, в один из моих самых первых приездов к Доке Сте-панычу, он долго мне что-то объяснял, и я вроде бы понимал его все время, но вдруг меня точно пронзило, что я его совсем не слышу. И тут же дошло:
— Так это же все самопознание!

Степаныч любил надо мной издеваться и измываться. Обучал он жестко, только что не пытал. Так было с первого дня знакомства. И я мог ожидать от него любого изуверства по поводу своей самоуверенной тупости. Но тут первый раз я увидел другого Степаныча. Он как-то необъяснимо светло погрустнел и сказал:
— А и нет ничего, кроме самопознания… — Потом помолчал довольно долго и добавил. — И никакой другой цели у человека, кроме как два вопроса: кто я? — а потом: откуда я пришел? Да и то один и тот же вопрос.

Через год или два после этого другой старый мазыка по прозвищу Дядька дал мне примерно такое пояснение к этим словам:

— Дух человека — это ничто. Почти ничто. Нет в нем никаких качеств, кроме одного — направленности. Он как стрелка компаса указывает на свое место. То есть на место, которому принадлежит и куда хочет вернуться… Но это не понять, это надо почувствовать или стать этим. А для этого надо ответить на вопрос: кто ты? А пока будешь отвечать, уберешь все лишнее, что не ты, а значит, и не дает чувствовать направленности Духа. А Дух и есть ты.

Записал я это через несколько дней после сказанного, по памяти. Язык уже не тот, я это чувствую, но за точность смысла ручаюсь, потому что все те дни ходил с этими словами, точно с камушком за щекой.

Насчет того, что значит «за время самопознания уберешь все, что не есть ты», мне вспоминается, как меня мучил Степаныч. Как я понимаю, использованный им тогда прием применялся при обучении молодых. Вот только кого молодых — колдунов или Мазыков? Степаныч называл прием «Мозбхой». Офеньские словари переводят это слово как «солома». Но когда я спросил его, что такое «мозоха», он ответил: мусор. Поэтому я условно называю эту работу «Мусор», хотя можно было бы назвать и «Культурой». Главное в ней — это сжигание всего лишнего, что засоряет твое сознание, как сжигали ближе к весне старую солому, которую выгребали со двора.

Мое знакомство с Мозохой произошло так. В один из моих самых первых приездов к нему Степаныч однажды вечером вдруг помрачнел, подошел ко

мне и сказал:

— Ну, давай, умник, ответь деревенскому дедушке на несколько вопросов, — тут он болезненно ткнул пальцем мне в солнечное сплетение и спросил. — Это ты?

— Ну, я, — ответил я и, очень остроумно взяв себя за рубашку в том месте, куда он тыкал, принялся ее рассматривать. Насколько я понимаю, я так показывал, что я умный человек и всегда готов пошутить. К сожалению, Степаныч шутить не умел.

— Одежда — это ты или это твоя одежда? — мрачно переспросил он.

— Моя.

— Мозоха! В огонь!

И для того, чтобы я смог осознать в этот миг, что, если я смог сказать про одежду, что она моя, значит, она не есть мое действительное «Я», он принялся с меня эту рубашку срывать. Причем, так решительно, что я вынужден был отпихнуть его и сам снять рубашку.

— Так, — продолжил он и еще раз попытался ткнуть мне в солнечное сплетение. Правда, тут уж я был настороже и отодвинулся. Но он все равно достал меня и ткнул очень больно. Так что я зашипел и начал растирать

место удара.

— Болит? — тут же спросил он.

— Болит, — подтвердил я.

— Что болит?

— Живот!

— Тело болит? — уточнил он.

— Тело, тело.

— Какое тело? — дурацки вскидывая брови, спросил он.

— Мое тело! — ответил я, отодвигаясь от него.

— Так значит, это тоже не ты? Мозоха!

Я, конечно, не предполагал, что он начнет вытряхивать меня и из тела, но в серьезности его намерений я нисколько не сомневался. Этот дед с первых дней мне показал, что он шутить не любит, просто потому, что у него на это времени уже не оставалось. Это был последний год его жизни. А поскольку я пришел к нему не как ученый, а под видом ученика, то он соответственно и требовал от меня учебы на пределе. Поэтому, допустив до своего осознавания мысль о теле, я задумался всерьез. Но моя мысль вдруг сделала еще один замысловатый скачок из тех, которыми мы показываем окружающим свою умность:

— Я мыслю, значит, я существую! — вдруг выпалил я. В общем-то, это было все, что я тогда помнил из Декарта. Но обычно в тех обществах, где я вращался, этого бывало достаточно, чтобы показать свою «эрудированность», или умность, говоря по-русски. Но Степаныч шуток не понимал…

— А мысли твои?

И это только в первый миг после вопроса я посчитал, что вопрос в точности такой же, как предыдущие, и от него можно отшутиться. Затем я вспомнил эту Декартовскую мысль, от нее потянулась цепочка к множеству других подобных «умностей»: Я знаю, что я ничего не знаю. Ничто человеческое мне не чуждо. Познай себя… Баранкин, будь человеком! Умница. Хороший мальчик… Ненавижу!Надо вести себя правильно… Горюшко ты мое луковое!.. Ай-яй-яй!.. Баю баюшки баю, неложися на краю!.. — и все они были в прямом смысле чужими во мне, но именно они-то и были мной! И их было много, много, словно туча вокруг. А где же Я?!.

Я вдруг как-то сразу ослаб и начал лихорадочно перебирать мысль за мыслью, а Степаныч яростно кричал всякий раз: Мозоха! Жечь! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Жечь! В огонь!.. И так всю ночь напролет.

Потом меня охватило какое-то озарение, я начал что-то прозревать в окружающем меня мире и падать. Просто не держало тело.

Тогда он позволил мне поспать, а потом разбудил и пытал еще сутки. И у меня было множество озарений одно за другим. Одно из них буквально вывернуло меня всего наизнанку и меня долго рвало, но я словно не замечал этой помехи и все выкидывал и выкидывал из себя собственные куски. Когда в рвоте появилась кровь, он заставил меня поспать еще и отправил на поезд.

Мозоха — это один из видов огненного очищения сознания. Конечно, это огонь не физический, а, так сказать, духовный. Но он очень яростный, как я помню. Имя этому яростному огню без пламени было Крес. Так русский народ называл «живой огонь» -- огонь, который добывался самими древними способами, вроде вытирания, по праздникам очищения. Языческим еще по своему происхождению. Живым же огнем обкладывали деревню, когда начиналось моровое поветрие — эпидемии скотьих болезней вроде сибирской язвы. Его разжигали на въездах и входа в деревню, чтобы все приходившие, проходя сквозь него, очищались. Им же обмахивали скотину, чтобы уничтожить злых духов, приносящих поветрие.

Очевидно, именно это свойство Креса очищать духовный состав живого человека от злых духов однажды было перенесено и на человеческое сознание. Во всяком случае все виды очищения сознания, как бы я это назвал психологическим языком, назывались Кресением. Очищению я посвящу следующую книгу. Поэтому сейчас ограничусь лишь небольшой зарисовкой.

Мозоха была очищением, хотя это еще не все Кресение, а только один из приемов. И чтобы понять, как он работает, нужно принять одно условие. Ты должен понять, что грязь нельзя сделать чище.

Может возникнуть вопрос: а где же тут философия? А философия нужна, чтобы понять следующий ход мысли: раз ты считаешь возможным очищаться, значит, ты знаешь, что ты чистый. Природно, естественно чистый.

В этом заявлении есть некоторое противоречие. Но оно нужно, чтобы включить разум и заставить его думать, решать задачу. А в чем задача?

В противоречии: зачем чиститься, если ты исходно чист? Если приглядеться, противоречия нет. Ты точно знаешь, что тебе есть что почистить в себе прямо сейчас. И это значит, что ты запачкался. Накопил грязь за свою жизнь.

А раз так, то, значит, состояние загрязненности накапливается и может накапливаться только относительно какого-то изначально более чистого состояния. По сравнению с состоянием сегодняшней загрязненности исходное состояние можно считать чистым. Такова наша природа.

Конечно, за жизнь мы нахватываем репьев, заноз и ракушек. Но это все было возможно, только если была исходная чистая основа, к которой могли цепляться загрязнения. И доказывает это именно то, что ты чувствуешь, что тебя можно почистить, то есть сделать чище. Количество грязи можно уменьшить, но нельзя уменьшить качество грязи — грязность. Как и нельзя очищением грязь сделать чище. Чище может становиться только чистое, хотя запачканное.

Стало быть, просто потому, что мы ощущаем себя очищающимися, мы можем сделать вывод о своей истинной природе и всегда исходить из нее. Из того, что мы есть на самом деле. Тогда все, что нас гнетет, становится всего лишь поверхностным сором. На море чистого сознания.

Ну, а с сором-то мы справимся. Не ахти какой противник! — как говорил Степаныч.

Вот таким было мое первое знакомство с этнографическим самопознанием, дожившим в русском народе до конца двадцатого века. Впрочем, это было только начало.

Шевцов А.А.